Минувшей осенью в галерее «Мир Живописи» прошла выставка омской художницы Лидии Заремба

Минувшей осенью в галерее "Мир Живописи" прошла выставка омской художницы Лидии Заремба

Большая часть работ Лидии выставляется в Томске, её творчеством интересуются в Москве. Да и «Патефон Сквер», чего уж греха таить, симпатизирует ей.

Лидия Заремба. Человек, живущий в реальном мире и принимающий его таким, как он есть, но всё же — очень просто уходящий от его стереотипичности и традиционности, совмещающий в себе ещё и мир высокого искусства, мир запредельной чистоты и мир грубого инстинкта. Синтез древнеиндийской тантры и аутентичного славянского фольклора. Хотя, пожалуй, для Лидии невозможно подобрать какое-то клише, уже существующее в культуре. Она проста, и в этой простоте — ускользающая, текучая, неуловимая. Мягкость и гармония, интуиция и осторожность…

СЕРАЯ МАССА

Л.: У меня сейчас период творческой депрессии (после выставки). Мне кажется, что все мои картины бездарны. Какой-то тупик. Прошло уже два месяца, а я ничего путного не написала…

К.: Да, но ведь это объяснимо. Выставка для художника всегда является стрессом, это как бы завершение очередного этапа: ставишь точку. А затем — временный перерыв — собираешься с силами для нового рывка.

Л.: Но я его не чувствую! Такое ощущение, будто застыла на одном уровне. Преграды, рамки, уровни… сами их создаём и блуждаем средь них.

К.: Но ведь творец не может без этого.

Л.: Да любой человек не может без этого.

К.: Ну, с этим я вынужден не согласиться. Пример мы можем увидеть в любой подворотне. Эта серая масса…

Л.: Зачем вообще ставить эту грань: вот творческие люди, а вот серая масса? В конце концов, можно творчески подходить к кухне, к поддержанию порядка в доме…

К.: Согласен, творческим процессом можно назвать что угодно. Дело лишь в том, что люди искусства «творят сердцем», т.е. их творчество более интуитивное, эмоциональное,. А т.н. «серая масса» — она «творит» руками.

Л.: Не знаю где эта грань проходит. Может для кого-то, например, для Артура (Муратова), я — серая масса… Мы сами создаём эти стереотипы.

К.: Скорее даже не мы, а то общество, которое порождает и воспитывает нас. Модернизм и прочие явления искусства конца ХIХ века, противопоставлявшие себя реализму, провели эту грань меж художниками и народом, посвящёнными и профанами, элитарностью и чернью.

Л.: То, что модернизм появился — это закономерно. Альтернатива реализму… Так и должно быть: если есть что-то, то появляется нечто другое, ему противоположное.

Представляешь Париж 20-х годов — раскрепощение, свобода. Они (дадаисты — К.) делали всё, что хотели, устраивали безумные шоу, абсурдные маскарады… Протест.

ОБНАЖЁНКА

К.: Лида, кого бы ты выделила среди омских художников?

Л.: Больше всего мне нравится творчество Николая Молодцова. Очень близки мне его цветовые гаммы. Психологи, увидев его работы, сказали бы, что он неуверенный в себе человек — из-за его цветовых отношений, сближенных по тону. Или, например, есть у него серия картин, изображающих окна. Психологи скажут, что у него проблемы, мол, боится выходить на улицу. А может он просто тащится от этих окон, от этих цветов!

К.(смеясь): Но психологи и не утверждают, что он не тащится от них, они просто делают выводы. А тащиться — не тащиться — это уж его проблема.

Л.: Или вот, почему я рисую женщин. Они бы сказали, что, наверное, у этой художницы проблемы в сфере сексуальных отношений, что её не удовлетворяет муж или, вообще, у неё другая ориентация.

К.: А на самом деле?

Л.: О, я так уже после выставки устала говорить о своей любви к женщине. О грации, о пластике тела, о совершенстве форм, о гармонии…

К.: А как ты пришла к теме женщины?

Л.: Когда я училась в институте, мы с друзьями часто ходили в общагу, где я выцепляла какую-нибудь девчонку, мы раздевали её и сидели — семь мужиков и я — рисовали её, красили. Мне нравилось. А затем смотрю, что неплохо у меня получается, и решила сделать дипломную работу на тему обнажённых женщин. А это был первый год, когда разрешили отойти от этих примитивных социалистических тем типа «Моя Родина» или «Мой дом». Ну, а дальше — защитила диплом, написала ещё пару-тройку работ и — пошло-поехало.

К.: Помнишь ли ты кого-нибудь из своих учителей?

Л.: Да, был у меня в художке учитель. Он мне очень нравился: мужественный, с тонким чувством юмора. Т.е. не то чтобы он мне руку поставил, научил рисовать, он просто заинтересовал меня… Мог пройти на занятия и читать нам понравившиеся ему отрывки из книг…

К.: Были ли у тебя учителя в мировой живописи — художники, чьё творчество оказало на тебя сильное влияние?

Л.: Модельяни, мне нравится его эстетика. Импрессионисты — видишь, в моих роботах чувствуется до сих пор их атмосфера, цвет, состояние. Очень люблю Гогена, Врубеля, Климта.

ПРОЖИГАТЕЛЬ ЖИЗНИ

К.: Творческий человек очень бережно относится к своим работам. Какие чувства ты испытываешь, расставаясь с очередной картиной?

Л.: Ты имеешь в виду жалость?

Да, конечно, сожалею. Но, понимаешь, когда ты написал картину, у неё уже своя жизнь. Что будет с ней дальше тебя уже не должно волновать. Иначе ты может собрать все свои картины и сидеть с ними день и ночь. Картины — как дети.

К.: Пишешь ли ты что-нибудь для себя, для своего дома?

Л.: Однажды пришли к Пикассо и спросили: «Почему у Вас все работы отвёрнуты к стене?». На что он ответил: «Я не настолько богат, чтоб иметь свои картины в доме»… У меня есть пара-тройка работ, которые я считаю очень ценным для себя и оставляю их. Потом проходит время, меняются взгляды… Нужно продавать их и начинать новые. Потому что когда цепляешься за что-то — заземляешься. Глупо привязываться к вещам! Все эти коллекционеры… Я не коллекционер, а прожигатель жизни!

КАРЬЕРА

К.: Лида, как насчёт карьеры?

Л.: А где она, моя карьера? (смеётся) Сейчас моя мастерская находится в школе искусств. И я знаю, что лучшего не найду. Если, допустим, идти работать дизайнером, то это уже совсем другое. А здесь идёт творческий процесс.

К.: Твои планы на будущее?

Л.: Ну, я знаю, чего я не хочу: не хочу быть членом Союза Художников. Хотя в его рядах есть стоящие художники: Молодцов, Пилипенко, Патрахин, Дорохов.

К.: Ты никогда не хотела взять псевдоним?

Л.: Не считаю нужным.

Когда я училась на худграфе, я была Лида Плотникова. И везде так и подписывалась, даже, когда вышла замуж. А потом приехали в Омск супруги Плотниковы, тоже художники. И нас начали путать. Тогда я взяла Женькину фамилию. Лида Заремба… вообще, это польская фамилия — у Жени предки были украинцы и поляки.

К.: Вернёмся к разговору о карьере. Что, всё-таки для тебя более важно: известность, имя или деньги, спрос? Чего бы хотелось изменить?

Л.: Чтобы изменить, надо вкалывать. Тогда будут и деньги, и имя, и слава.

Хотелось бы, конечно, выставиться в приличном месте… Сейчас я этот уровень перешагнула, сделала выставку. И она мне не нравится. Я могу рисовать лучше. Но пока буду копить их для новой выставки — придёт новый уровень. Может быть, я уже замахнусь на какую-нибудь более фундаментальную выставку…

ИЛЛЮЗИИ

К.: Ты говорила, что когда ты накапливаешь какое-то количество картин, делаешь выставку — ты не удовлетворена результатом. Но так и у любого другого творца: человек, достигая какого-то уровня, уже не удовлетворён результатом, т.к. он начинает видеть дальше — горизонт расширяется.

Л.: Согласна.

К.: Скажем, БГ Нашёл для себя такой выход: он никогда не просматривает свои прошлые записи. Он достигает определённого уровня и — идёт дальше.

Л.: Да, конечно…Но я же реальный человек. И я знаю, что будет выставка — будет депрессия. Человек сам создаёт иллюзии и сам же их потом разбивает. Весь мир создан из наших иллюзий!

К.: А стоит ли тогда создавать их, если мы осознаём, что сами создаём иллюзии, причём для того, чтобы потом их разрушить?

Л.(смеётся): Да, это загадка жизни… Весь мир построен на любви. А любовь — это и есть иллюзии.

P.S. Период творческого застоя успешно преодолён, и сейчас в мастерской Лиды красуются несколько совершенно новых полотен, написанных, словно по наитию, на одном дыхании. Да и сама она полна энергии и оптимизма.